ЛОВЕЦ ЧЕ
Трибьют Кортасару и как бы начало рассказа о путешествии в Южную Америку, у которого нет начала и конца.



Тимур Татаринцев
автор
Эта история в некотором роде — много историй, но прежде всего это две истории.

Первая читается обычным образом и завершается главой номер XV, в конце которой — звездочки, равнозначные слову «конец». А поэтому все, что следует дальше, можно проигнорировать.

Вторую историю нужно читать, начиная с XVII главы, в особом порядке: в конце каждой главы указан номер следующей.

(—XVII)
I
Бородач, занявший место у окошка, угостил киткатом и вежливо взглянул на русские буквы в моей книге:

- Это Коран?
- Книга о Че Геваре.
- Ты социалист?
Мотаю головой.
- А я – социалист, - улыбнулся аргентинец и показал жест сопротивления. Такая же густая борода, как у него, отрастет у меня к концу путешествия.

(—IX)
II
Автобус держится подальше от вишы, бедных кварталов. Дома без крыш перебивают многоэтажки, а вот и старая церковь, мальчики в футбольной клетке, рекламные щиты, покрышки, белье на веревках. Мелкий дождик накладывает размытие на этот рисунок.

Дни были солнечными и прохладными. Прохожие поднимали воротники пальто, ветер сметал листья с беговых дорожек. В тени больших деревьев лежали кварталы, похожие на Новый Орлеан с крашеными домиками и дымом от бургерных.

Я пересекаю еще несколько улиц, сажусь под дерево в парке и слышу, как в узловатых ветвях скрипят попугаи. Наблюдаю за муравьями в траве, те двигают кусочки листьев, как сухие паруса.
III
Быстро привыкаешь к свисту незнакомых птиц. Только не чувствуешь запахов: не тянет сыростью из открытых дверей, опавшие листья не бьют в нос горечью, не поднимается вонь мыльной пены от дождевых стоков, не пахнут татуированные девушки с кольцами в губах.

Я прошел пару кварталов, засматриваясь на балконы, вывески, лица в окнах кафе, синие дорожные указатели вроде Av. Santa Fe. Солнце перепархивало между ветвями, деревья сплетались в шатер, в полумраке которого двигался сигналящий поток машин и автобусов, как на картинах Писарро.

Прохожие не смотрят на меня, словно я приведение. Девушки не поднимают глаз. Они одеты, как на картинке и похожи на чернобурых лисиц. На лицах читается холодная улыбка: я вижу тебя, красавчик. Но ты призрак, ло сиенто.
IV
Официантка за стойкой называет мне пароль от вай-фая:

- Ма-ри-я. Хочешь кофе?
Мотаю головой.
- Но ай проблема. Я угощаю.

Cажусь спиной к улице. Пальцы сжимают теплый пластик, потому что за окном холодные лица аргентинок. Ма-ри-я.

- Ты где?
- Я… Я пью кофе.
- Сейчас же час ночи.
- Не знаю. У меня светло.
- Как это светло? Где ты?
- Я в Буэнос-Айресе.

Я пил кофе маленькими глотками, будто целовал бортик стаканчика, ожидая, что она вернется. Может, спустилась в метро. Сорок четыре минуты смотрел то на секундную стрелку, то в пустоту. С бульвара доносились голоса и звоночки велосипедистов.
V
Я везде ходил пешком, и не совался в опасные районы вроде вокзала Конститусьон или Ла Бока. Мне захотелось купить калебас для мате* на ярмарке, которая проходит по воскресеньям в Сан-Тельмо.

Я выторговал у индианки маленький калебас из сушеной тыквы и специальную трубочку к нему за пятьдесят песо. Такая толпа, что едва протискиваюсь за спины торговцев и скрываюсь от шума на пустых улицах Сан-Тельмо.
*Бодрящий травяной чай. Если пьешь не один, то чашку, калебас, в которой его заваривают, делишь на всех, как трубку мира.
VI
Чтобы не быть, как путо гринго, нужно правильно заваривать мате и быстро реагировать на шутки. С мате все просто.

Насыпаешь траву на три четверти чашки или калебаса, переворачиваешь, закрыв горлышко ладонью, и встряхиваешь, чтобы смешать пыль с более крупными частичками.

Встряхивая калебас, пересыпь заварку на одну его сторону, как бы делая горку, а в пустое пространство налей горячую воду, но не кипяток. Другая сторона заварки всегда остается сухой. В ямочку вставляешь бомбиша, металлическую соломинку, и воду потом подливаешь рядом с ней.

Моих знаний хватит, чтобы повторить все это на испанском, но вот за местными скоростями я не успеваю.
VII
По ее движениям было понятно, что она проделывает этот ритуал тысячу раз в день. Она быстро заварила мате, калебас окутал пар и девушка прикоснулась губами к металлической трубочке. Потом подлила воды из термоса и протянула тыквенную чашку мне. Мате был горьким и теплым.

Калебас перешел в ее руки.

- Откуда ты, Люсия?
- С юга. Приехала сюда учиться, так и осталась. А ты?
- Моску.
- У вас есть горы в Моску?
- Только Воробьевы.

Калебас снова в моих руках. Он горячий, как маленькое солнце.

- Ты хорошо говоришь. Не как джанки.
- А как они говорят?

Люсия изображает американца. Я смеюсь и передаю ей калебас. Снова движение термоса, снова пар над чашкой. Она с улыбкой передает ее обратно мне, и только когда я взял калебас в руки, обнаружила ошибку.

- Поцелуй донышко и загадывай желание. Примета такая, когда тебе дают мате дважды.

Послушно целую донышко. В последнее время я загадываю одно и то же.

- Что загадал?

Я промолчал и передал ей калебас. Кортасар пишет, что люди делятся на два типа: одни всегда находятся в комнате, другие как бы вечно заходят в нее.
VIII
Люсия работает ветеринаром в ночную смену. У нее выбрит висок, она живет на окраине, много курит и высмеивает наряды аргентинок, которые гуляют по улицам Реколеты. Говорит, это не настоящая Аргентина. Делает жест, как бы очерчивая руками пространство вокруг. Но вивимос аси. Мы так не живем*.

Мне нравились высокие дома, пожелтевшие кроны и бары Реколеты. Жил я рядышком, в тихом Палермо, где однажды залез с банкой пива на дерево, а потом пытался кормить диких гусей печеньем.
*По дороге Люсия рассказала мне о 70-х годах в Аргентине. Вот некоторые детали: мертвецы, которых в мешках прибивает к берегам Уругвая, навсегда пропавшие дети, матери, которые танцуют безумный хоровод на Плаша де Машо, полицейский, стреляющий из револьвера в лицо студенту.
IX
Моя подруга, приходя домой, целует портрет Че Гевары. Стены города, как татуированные руки аргентинских девушек, покрыты кричалками о жестокой полиции: Оставьте нас в покое! Не превращайте Сан-Тельмо в Палермо! Полицейские свиньи! Никогда не простим, никогда не забудем!

(—XV)
X
Я помню жару и хруст бутылок под ногами. Черные, красные, оранжевые, белые полотнища флагов прострелены навылет синим небом. Бой барабанов и устрашающее пение тысяч глоток. Люсия сжимает мою вспотевшую ладонь.

Красотки с толстыми ляжками забираются на перевернутые мусорные баки. В глубине улицы перед Конгрессом колышется облако, густое и черное от тлеющего пластика, взлетающие вверх петарды оставляют белые хвосты, а затем раскатисто взрываются снаряды с газом и толпа начинает тяжело отступать, огибая сигаретные киоски.

Мы прячемся от полиции в ресторане, сдвинув столы. В двух шагах раздаются выстрелы, голубой свет мигалок подсвечивает дым над горящими машинами.
XI
Мы едем в метро, которое напоминает барселонское, только на каждой остановке заходят музыканты. На станции Uruguay гитарист, потрепав волосы какого-то малыша, бьет по струнам и Люсия узнает аккорды самбы.

«Не знаю, зачем ты вернулась. Я уже начал забывать тебя». Девушки в вагоне подпевают: «Я плакал, когда ты ушла. Не знаю, зачем ты вернулась».

Эта песня все кружится и кружится в моей голове. Не знаю, зачем ты вернулась.
XII
Мне нечего рассказать о центре города с его старбаксами и узкой полоской неба, кроме истории о перуанских ворах. Мы гуляли по главной улице и к нам подошла перуанка. Люсия со смехом перевела ее слова:

- Лос пахарос. На тебя нагадили птицы.

Буэна сеняль. Хороший знак. Я не сразу заметил, что глаза женщины были жесткими, как у ящерицы. Осматриваю нашу одежду и вижу на ней грязные пятна. Послушно достаю из рюкзака бутылку с водой и салфетки, хотя в воздухе стоит знакомый резкий запах. Разводка простая: тебе брызгают горчицей на одежду и, пока сообщница отвлекает твое внимание, воришки обчищают карманы. Но я ничего не понимаю. Не замечаю толпу, плывущую вокруг.

Я слежу за жестами перуанской ведьмы: положи рюкзак, намочи салфетку, подойди ко мне. Она берет мою ладонь и проводит по блестящим волосам Люсии. И тут я включаюсь: ее волосы совершенно чистые. Поворачиваю голову и вижу, что рюкзака на земле нет. Это четвертый день моего путешествия.

Тело бросилось в нужном направлении, будто знало, куда умыкнули мой рюкзак. Я побежал. Еще один перуанец встал на пути, показывая на улицу за моей спиной: сеньор, он побежал вон туда! Но тело отодвинуло его в сторону. Тело знало, где в толпе вор и сжало кулаки. Перуанцы – жалкие соперники. Завидев меня, вор выпустил рюкзак из рук и скрылся.
XIII
- А ты быстрый, Тимичурри! Люсия придумала мне прозвище в честь острого соуса.

Мы сидим в парке возле госпиталя, калебас прыгает между нами, как воланчик.

От горького мате в голове вспыхнул свет. Кажется, если взгляну на парочку йогов в другом конце парка, они зажмурятся, как от сильной ряби на воде.

Светловолосый паренек, продающий бумагу для самокруток, замечает глупую улыбку на моем лице и интересуется, говорю ли я по-испански.

- Мас ленто, пор фавор. Давай помедленнее.

Парень всем телом изображает неподражаемую пантомиму. Правда ли, что русские курят именно так? Мотаю головой. Смеется, хлопает по плечу.

- Буэно, русо. Пей свой мате*.
*Возможно, нужно оставить моих героев бесконечно идти по улицам Буэнос-Айреса. Но реальный, настоящий, заполненный людьми автобус привезет их в маленький двухэтажный пригород. Днем они почти не выходят из дома, пьют мате и слушают Сильвио Родригеса, а прохладными вечерами, под лай собак в темноте, гуляют до автозаправки, чтобы купить ментоловых Лаки.
XIV
Я сижу на пороге дома в пригороде Буэнос-Айреса. Кошка Люсии бродит вокруг и поедает пучки травы. Тротуар еще не прогрелся, но ты можешь снять обувь и посидеть босиком. Если хочешь, заварю мате. В холодильнике, кажется, есть пиво, но еще рановато для выпивки.


XV
Каждую ночь кошка по имени Фели залезает в мой спальный мешок, пока однажды я не беру самый дешевый билет на автобус Буэнос-Айрес – Сантьяго.

Небо серое, но когда пойдет дождь, тебя здесь не будет. Город оборвется на разрисованных стенах и крышах Сан-Тельмо. Ты никогда не увидишь, как мальчик ударит по мячу. Случайное касание юбки, тоже последнее.

В автобусе я задремал, а когда открыл глаза, увидел ночное небо. Звезды похожи на дырочки от кошачьих когтей.

(—XVI)
***
XVI
Я еду в автобусе и смотрю в свое отражение на темном стекле, за которым горят миллиарды звезд. Звездный свет такой плотный, что небо кажется кубиком сахара. Эта картинка потянула другую, затем еще одну, что-то из прошлого, что-то из грядущего.

Я вспомнил, как пели птицы в деревьях у вокзала Санс. Солнце едва тронуло холодные дома. Звук напоминал ключ, который поворачивают в замке.

(—XIX)
XVII
Я смотрел в облака, на города, которые как стайки светящихся рыб и думал о тебе. Не только твоя фигурка на перроне, но даже самолет будто были вечность назад.

(—I)
XVIII
Помню, как медленно выезжал автобус из Буэнос-Айреса. Сначала показались бродяги, торгующими запчастями, потом стадион, эстакада, рекламные щиты, извилистые улочки пригорода, мертвая кошка на дороге.

На маленькой автостанции вошла группа аргентинцев, а с ними красивая девушка, но кресло рядом со мной так и осталось пустым. Я разглядел ее утром, когда мы миновали Мендосу и мчались сквозь горы. Девушка была бы очень милая, если бы не улыбка, от которой ее щеки словно втягивались внутрь. Кажется, у нее не хватало зубов или типа того. Она носила теплый свитер.

Утром она сказала, чтобы я поднял спинку кресла. Я попросил ее повторить помедленнее. Это все, что мы произнесли друг другу за все время. Но она потом еще несколько раз улыбалась мне своей застенчивой улыбкой сероглазой смерти.

(—XX)
XIX
Сложно вспомнить важные детали, когда едешь в ночном автобусе и не знаешь, что тебя ждет. Ты еще не видел гаражей у автовокзала, не поймал знакомый сладкий запах, просачиваясь сквозь черных гаитян на рынке, не ждал целый час хот-дог в забегаловке.

Ты всего это еще не видел, не знаешь. Вся твоя жизнь вмещается в автобус, но что-то мелькает впереди, не всегда же будет ночь. Хотя ты уже не уверен, едешь очень долго. Закрываешь глаза и перед ними плывет пейзаж. Никуда не скрыться от движущейся земли. Засыпаешь урывками.

Ты просыпаешься и чувствуешь, что когда-нибудь увидишь города, которые тебе снились. Встретишь девушку в теплом свитере и вокруг будут высокие снежные горы. Сны и ландшафт переплетаются. Фонари, будто чиркают спичкой перед окнами.

Что-то я застрял в этом автобусе. Я иногда представляю, как открываю глаза и все, что было с середины августа до этого момента окажется сном. Но проверить легко - дотронься до дребезжащего окна, скажи что-нибудь по-испански и увидишь, как встрепенутся спящие люди в креслах.

Итак, пора мне выбираться из автобуса, как поют Imagine Dragons. И вот я стою на автовокзале в Сантьяго. Несколько минут разбираюсь с картой и иду в свой хостел. Снова гребаная реальность догнала мой рассказ. Хотелось бы написать историю, которая полна магии.

Магия проникает в мою жизнь. Иногда кажется, стоит позволить, и происходит невероятное. То, что когда-то было в твоих мыслях и снах. Даже если потом магия уходит, в эти мгновения ты не думаешь ни о чем. Ты чувствуешь поток, никогда не понимая до конца этого чувства, складываются кусочки прошлого, будущего, нереального. Как часовой механизм, который начинает тикать, едва в него вставляют нужные шестеренки.

Я вышел из автобуса, но я все еще в нем и всегда буду, зажатый между прошлым и будущим, между девушкой в теплом свитере и ночью. Я иду мимо гаражей, тележек с горячими бутербродами, над которыми стоит пар, мимо мусорных баков. Я вспомнил запах лимонада, который выпил на этих улицах жарким днем в Сантьяго.

Понять, что такое поток, можно лишь упустив его, он ускользает, как шелковый хвост, как платок-поток. Вчера все кружилось в вихре событий, а сегодня ты просыпаешься с тревогой в ногах и теряешь его. Вчера была магия, а сегодня ты просто живешь - радуешься и грустишь, как обычно.

(—XVIII)
XX
Проще сказать, что я смотрел, как поднимается пар над стаканом кофе. И что я не видел замерзшую траву, туман, скрывающий виноградники. Розовые складки скал, над которыми белеют снежные треугольники.

Трава была разноцветной, как и пески: от желтого к белому, от красного к черному. Бегущая внизу река освещала камни на берегах. Иногда мелькало, как факел, сухое белое дерево, заброшенный автобус или недостроенная хижина.

Ущелья и гребни сбрасывали шкуры, меняя цвет, но девушки в автобусе плакали над мелодрамой, которую крутили на экране. Я хотел поболтать с аргентинкой в теплом свитере, но она тараторила, как сорока и я не понял ни слова.

(—XXI)
XXI
Автобус остановился посреди снежных гор на границе с Чили. Наши сумки (я ошибся и написал наши сумерки) положили на ленту, их обнюхивает овчарка. Чилиец в форме нежно возится с собакой: Ке пасо, ихо? Что такое, сынок?
Barcelona - Buenos Aires - Moscu
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website